Pprofessors:
«Нам всегда было интересно играть
с масштабом объектов»

Дизайнеры Андрей Люблинский и Маша Заборовская, известные как творческий дуэт Pprofessors, уже не раз появлялись на страницах «Проектора». Более того, первая публикация о ныне известном на всю страну проекте Red people появилась именно в моем журнале в незапамятном январе 2008 года. Уже тогда я сказал ребятам, что обязательно увижу их работы в MoMA. И все идет к тому, чтобы мои прогнозы исполнились. По крайней мере ничего подобного проектам Ппрофессоров в современном российском искусстве не делается. Их дорога пролегает в равной степени по территориям дизайна и искусства — уникальное в своем роде сочетание.

Интервью: Митя Харшак. Опубликовано в журнале «Проектор» № 3(20) 2012

pprofessors_02

Red People. Арт-конструктор. GridchinHall (Выставочный зал Сергея Гридчина). Московская обл., село Дмитровское. 2010

Маша, Андрей, вы оба окончили «Муху», но еще со студенческих лет были замечены в проектах, которые находились как бы вне границ традиционно понимаемой сферы дизайна, однако же строились по стопроцентно дизайнерскому проектному сценарию. Вы себя вообще сейчас кем больше ощущаете — дизайнерами или художниками? И в чем для вас разница между этими двумя профессиями?

Андрей Люблинский (А.Л.): Хороший вопрос, я постоянно задавал его себе на протяжении последних пятнадцати лет, а потом просто плюнул, и мне сильно полегчало. По образованию я дизайнер, спасибо «Мухе», самореализуюсь скорее на территории искусства, что многих сильно раздражает, но у меня нет другого выхода, приходится сотрудничать с арт-институциями, и это очень хороший опыт. Однажды мы сели с Заборовской и попытались найти автора, чей путь мог бы служить для нас идеологическим ориентиром. В России (понятное дело) таких не оказалось, из заграничных деятелей, пожалуй, наиболее убедительным нам показался Джейми Хэйон (Jaime Hayon), пример которого дает нам некоторую надежду.

А по поводу разницы профессий: у художника — борода, дизайнер — с макинтошем. Если серьезно, то дизайн — это фабрика, но искусство сейчас в какой-то мере тоже, хотя у нас все еще с трудом принимают такой подход.

Мария Заборовская (М.З.): Я ощущаю себя и всегда ощущала человеком, который решает разные интересные для себя задачи, они могут лежать в разных сферах творчества, могут быть ограничены теми или иными рамками. Мне всегда было интересно смешать все вместе и варить в одной кастрюле. Мне нравится слово «варить», так как именно оно отражает суть процесса, на мой взгляд. Думаю, «кастрюля» должна быть основным девайсом человека, занимающегося каким-либо творчеством.

Красные человеки стали, пожалуй, самым публичным и обсуждаемым проектом в российском визуальном искусстве последних лет. Кто только о них не высказывался! С чем вы связываете тот факт, что именно этот проект так мощно выстрелил? И почему вызывает столь яркие крайние эмоции — либо лютую ненависть, либо восторг, — среднего не дано?

А.Л.: Стечение обстоятельств, а точнее — гениальная работа куратора нашей пермской истории — Наили Аллахвердиевой, с ее подачи это все и состоялось, именно она разместила объекты в нужном контексте, что, собственно, и вызвало безумный переполох среди местной публики. Кроме того, установка Красных человеков в Перми, похоже, стала последней каплей для измученных Гельманом горожан.

М.З.: Это в чистом виде вопрос контекста. Красный человек мог еще долго сидеть на полке в нашей мастерской. Но судьба распорядилась так, что он попал в руки Наили Аллахвердиевой. Это тот случай, когда стечение обстоятельств, вроде полного затмения солнца, бывает раз в сто лет. Красный человек, конечно, и сам виноват — он настолько универсален, в какой-то мере он лишен свойств, вернее, у него их минимум. Он незаменим и в борьбе за власть, и против власти, и за национальную идею, и против какой бы то ни было идеи, пригоден и для манипуляций, и в чисто художественном контексте, как Красный человек и был задуман в самом начале. Каждый видит в нем то, что хочет увидеть. Этим и обусловлена его популярность как со знаком плюс, так и со знаком минус.

pprofessors_01

LOVE. Ботанический сад, в рамках KievSculptureProject. Киев. 2012

Я считаю, что Красные человеки выросли в такую громкую историю благодаря той волне ненависти и неприятия, которую они породили в Перми. Предположу, что в любой цивилизованной стране они остались бы просто хорошим, качественным паблик-арт проектом, и лишь наша российская дремучесть сделала их едва ли не иконами актуального (и столь ненавидимого) визуального искусства. Каково ваше отношение к негативу в адрес ваших работ, которое неизбежно переносится и на авторов, — у нас как-то не принято разделять художественное высказывание и личность художника.

М.З.: Негативное отношение неизбежно. Если ты занимаешься публичным «видом спорта», то это входит в комплект, тут ничего не поделаешь. Хотя, конечно, значительно приятнее встречать понимание, нежели непонимание.

А.Л.: В силу последних тошнотворных событий я бы не стал употреблять слово «икона» ни в каком контексте. Скандал, что вполне закономерно, сильно разжег интерес к нашим работам. Хотя слово «разжег» тоже звучит не очень хорошо в данном конкретном случае — председатель Союза художников Перми пообещал лично сжечь человечков, за что ему отдельное сердечное спасибо. Причем сделал он это со страниц «Аргументов и фактов», а не в частной беседе, что вообще звучит достаточно дико.

Почему, на ваш взгляд, в ваших работах сторонние зрители так часто видят какой-то социальный подтекст и провокацию? Интересуюсь потому, что сам отнюдь не считаю ваши работы провокационными.

М.З.: Они действительно не задумываются как провокации или социальный протест. Просто мы живем в этом мире и, будучи художниками/дизайнерами, занимаемся переработкой видимых и чувствуемых нами проблем, вещей и явлений. Некоторые работы оказываются провокационными в силу их точности. Андрюша обладает нюхом, интуицией, он чувствует какие-то вещи, которые я не сразу распознаю. У меня тоже есть интуитивный дар. Я чувствую, что то, что придумал Люблинский, окажется со временем актуальным. На этом во многом держится наш тандем.

А.Л.: Зрители нередко имеют привычку наделять работу художника таким скрытым смыслом и подтекстом, что к психоаналитику не ходи. И если я пытаюсь сказать, что мои работы вне политики, никто не верит, бороться с этим бесполезно, да и не надо, наверное.

pprofessors_03

Cubism. Музей современного искусства PERMM. Пермь. 2011

У меня порой складывается ощущение, что вы со своими персонажами каким-то образом предугадываете развитие событий в обществе. Конкретно — образ попа в проекте Good/Bad: он же был создан вами задолго до многочисленных скандалов, связанных с РПЦ. А последующие события наделяют ваши работы каким-то новым смыслом, на пике не только художественной, но и социальной актуальности.

А.Л.: Вот честно, не хотел делать работу по поводу Pussy Riot, но еще задолго до появления этих барышень мне очень понравились шапочки с дырками для глаз, ну я и сделал матрешек, фотографии которых тут же стали появляться в разнообразных публикациях в поддержку скандального коллектива. Но мне глубоко противны все стороны конфликта. Меня вообще сильно раздражают художники-активисты с их непрекращающейся политической истерикой, почти все протестное искусство объединяет одинаково низкий уровень «произведений». А священник появился лет десять назад, но там кроме него целая линейка — Зайчик, Гитлер, Хасид — около сорока персонажей.

Вы не ощущаете тягость от того, что даже я вас спрашиваю в первую очередь о Красных человеках? Нет ощущения, что вы превращаетесь в «авторов одной работы»?

А.Л.: Мне очень нравится эта работа, проект можно еще долго продолжать, и если я все-таки когда-нибудь попаду в историю искусств как автор именно этого произведения, меня это вполне устроит, буду счастлив.

М.З.: Нет, у меня нет такого ощущения. У нас много других проектов, которые нас самих увлекают не меньше проекта Red People. Для меня важен процесс, мне интересно думать, работать вне зависимости от того, насколько тот или иной проект оказывается востребован социумом. Хорошо, когда это происходит, это в первую очередь означает, что есть деньги на «продакшн», что можно развивать свои идеи, превращать их в реальные объекты. Это очень интересно, хотя сопряжено с огромными затратами времени и здоровья.

pprofessors_04

Cubism. Музей современного искусства PERMM. Пермь. 2011

Многие ваши проекты начинались в виде миниатюр (как еще можно назвать игрушки, с которых начинался, например, проект Good/Bad) и потом вырастали в масштабные монументальные выставки. Вы изначально закладываете в свои «игрушки» (Cubism, Red Man, Good/Bad и другие) потенциал масштабирования и роста?

М.З.: Да, нам всегда было интересно играть с масштабом объектов. Это, видимо, еще наше дизайнерское образование сказывается. Мы всегда рассматривали объект, конструкцию с точки зрения различных масштабов, различных функций, контекстов.

А.Л.: Один из основных принципов нашей деятельности — возможность масштабировать работы. И тиражировать. Желательно гигантскими тиражами!

Как я уже говорил, в своих работах, действуя на территории искусства, вы остаетесь стопроцентными дизайнерами по подходу — тут и комплексные проектные решения, и перфекционизм исполнения, и единство формообразования и графики. Одним словом, все проектирование и воплощение ваших объектов — сплошной дизайн. Не мешает ли это стать своими на территории визуального искусства, где действуют художники?

М.З.: Мешает. Я считаю описанный тобой подход к проекту совершенно нормальным. В нашем художественном поле до недавних пор это было не принято. Мы всегда старались такое отношение привнести в местную визуальную культуру. О так называемом арт-рынке я вообще молчу. Вообще мы во всех интервью об этом говорим — мы с первого дня нашей совместной работы с Андреем старались разрушить эту границу между так называемым «искусством» и «дизайном», читай — «творением по вдохновению» и «проектированием».

А.Л.: А надо ли становиться своими? Не уверен. Нам комфортно жить со своими работами, мы их любим, а что касается зрителей — одним требуется пейзаж, а другим квадратный селезень из бетона. И продолжать разделять искусство и дизайн — пустая трата времени.

pprofessors_05

Круглизм. Макеты. 2012

Андрей, у тебя сейчас график гастролей, как у рок-звезды: выставки следуют одна за другой. Я надеюсь, что и ваши заработки тоже стремятся куда-то в недосягаемую высь. Расскажите о том, как вы зарабатываете своими проектами и как складывается их рыночная, измеряемая деньгами судьба? Вы сами инвестируете в производство? Кому принадлежат большие объекты?

А.Л.: В связи с внезапно возникшей популярностью действительно перемещаться приходится достаточно часто, если не сказать постоянно. Увы, в родном городе никому ничего не нужно. Или просто нет денег. Так вот про деньги — не могу сказать, что я как-то сказочно обогатился, просто поменялся источник дохода: мы получаем гонорары за выставки, выпускается большое количество сувенирной продукции — там есть отчисления с продаж, или покупка прав на произведение (недавно я продал права на персонажей Good/Bad), некоторый доход приносят лекции и мастер-классы, впрочем, если поступают предложения нарисовать логотип, не отказываюсь.

Уже достаточно давно мы вкладываем деньги в проекты только на стадии начальной подготовки — в макеты и модели, все остальное оплачивает приглашающая сторона, со временем размеры объектов стремительно увеличиваются, соответственно растут бюджеты. Сам я не в состоянии позволить себе делать крупные вещи за свой счет, хранить их тоже негде, права на них, как правило, принадлежат инвесторам.

М.З.: В последнее время удается жить «с искусства», но речь не идет о серьезных заработках, адекватных проделываемой работе. Все наши крупные объекты, как правило, делаются на деньги галереи или институции, которая их впоследствии выставляет. Мы часто вкладываем свои деньги в прототипы — чтобы двигаться дальше, нужно делать модели в материале, что-то печатать, фотографировать и т. д.

pprofessors_06

Круглизм. Макеты. 2012

Продолжаете ли вы заниматься проектами в сфере дизайна — фирстили, реклама? Или уже не представить себе ситуацию, когда после громкого успеха арт-проектов заказчик будет выстраивать тебе проектный процесс и вносить какие-то правки в работу?

М.З.: Я продолжаю работать в сфере дизайна, так как мне это нравится — я люблю решать чужие задачи, как ни странно. Если проект интересный, то я работаю с удовольствием и как дизайнер и как художник. Это к тому же дает возможность иметь независимый от капризов «художественного рынка» заработок, который при необходимости можно вложить в создание уже упомянутых прототипов.

А.Л.: Действительно, дизайном приходится заниматься все реже, но я совершенно спокоен к капризам заказчика, если это, конечно, не приобретает параноидальных форм.

Расскажите о новых затеях. Что представляют собой проекты Anonymous и «Пенсионика» («Баночки и коробочки»)? Могут ли они в будущем вырасти во что-то монументальное или так и останутся в миниатюре (Anonymous) и в графике («Пенсионика»)? По крайней мере в альбоме на «Фейсбуке», посвященном проекту Anonymous, я видел спроектированную торжественную аллею скульптур.

А.Л.: Ох, это долгий разговор. Anonymous — рассказ об уходящем прошлом, как я для себя его называю. Лепной декор и типовые советские скульптуры — эстетика примерно такая, добавим немного Линча, социальных сетей, анонимных пользователей, ну и конечно, без Малевича не обошлось. Проект был реализован пару месяцев назад в Алматы в виде персональной выставки и огромного объекта «Анонимуса» на фасаде жилого дома.

Что касается «Пенсионики», буквально позавчера я вернулся из Владикавказа, где, собственно, украсил стену заброшенного дома монументальной композицией из нарисованных банок и коробок с различным содержимым. Это такой стрит-арт, только не молодежный и субкультурный, — это история о предметном мире пожилого человека, рассказанная на стенке, в городской среде.

М.З.: Anonymous — это потенциально большой проект. В Алматы была показана только «верхушка айсберга». Это тоже своего рода конструктор, как и в проекте Red People, в центре внимания здесь также антропоморфный персонаж. Он также является своего рода модулем, при помощи которого мы манипулируем понятиями, смыслами, встраиваем его в разные контексты. К тому же «Анонимус», помещенный на стену дома в Алматы, по размеру приближается к габаритам Красного человека, сидящего на Органном зале в Перми.

pprofessors_09

Anonymous. 2012

На мой взгляд, город оживает и очеловечивается, когда в нем появляются такие работы. В то же время не сомневаюсь, что многие сочтут ваше вмешательство в городскую среду вандализмом. Как же так можно?! У нас тут «твоих оград узор чугунный» и «мосты повисли над водами», а вы лепите своих истуканов на исторические стены! Защищайтесь!

М.З.: Исторические стены у нас не были до сих пор так уж тотально задействованы. Есть проекты для исторического центра, но легальное размещение объектов — это утопия. У нас такой термин есть внутренний — «пиратский декор», он отражает ситуацию с нашими истуканами. В проекте Anonymous как раз есть такая мимикрия под «оград узор чугунный».

А.Л.: Мне есть что ответить: отреставрированные и свежепокрашенные стенки я принципиально не использую, и вообще стараюсь не сильно гадить, без меня идиотов хватает, однако образ города-музея достаточно сильно подпортился в последнее время, возникает ощущение, что решения о сносе и строительстве новых зданий в центре (да и не только) принимают какие-то вредители и враги народа, иначе не скажешь. Несколько лет назад я поклялся, что при любой удобной возможности буду проклинать деятелей, которые спроектировали и разрешили строительство здания «Регент-холла» на Владимирской площади, полностью испоганив еще один уголок родного города, так вот — горите в аду, дорогие товарищи!

Нет ли у вас устремлений в сторону чистого функционального средового дизайна? Например, сделать серию дизайнерских детских площадок или уличной мебели? Мне кажется, что ваш визуальный язык отлично ложится на такие сферы применения.

М.З.: Да, ложится. Пока такие предложения редки и особой заинтересованности со стороны городских властей мы не встречаем. Вероятно, причина здесь в отсутствии адекватной системы взаимодействия городских структур и дизайнеров, художников.

А.Л.: Год назад в Перми (где же еще?) открылась детская площадка, которую мы спроектировали, получилось достаточно симпатично, в роли скамеек выступили разнообразные машинки, детям понравилось, больше пока предложений не поступало, но, разумеется, эта тема мне всегда безумно интересна.

pprofessors_08

«Матрешки». 2012

Вам интересно следить за тем, что сейчас происходит в российском актуальном визуальном искусстве? Если вы как-то отслеживаете имена и события, то что бы вы могли назвать сейчас самым передовым и актуальным в этой сфере? Или статичные визуальные вещи безнадежно уступили первенство актуальности акционизму?

А.Л.: Не хочу никого обидеть, достойные авторы, безусловно, присутствуют, но предпочитаю смотреть на Запад, а что касается акционизма, то меня он вообще не сильно привлекает, местами превращаясь в полное безобразие.

М.З.: У нас с Люблинским, можно сказать, сложилось несколько настороженное отношение к акционизму, что, конечно, не мешает последнему существовать. Мне, пожалуй, интереснее на данном этапе, как ты выразился, «статичные визуальные» вещи. Они, как ни странно, обладают большой потенциальной энергией.

Вы с Машей сейчас преподаете, читаете лекции, устраиваете мастер-классыю Какова вообще сегодняшняя педагогическая судьба «Ппрофессоров»?

А.Л.: Это вопрос скорее к Маше как к действующему преподавателю, хотя я достаточно активно езжу по стране с лекциями и мастер-классами.

М.З.: Я продолжаю работать со студентами, читаем лекции с Андрюшей и порознь, проводим мастер-классы. Такая коммуникация очень важна. Это и взаимный обмен, и возможность передать свой опыт. Это чрезвычайно полезно для любого творческого человека.

pprofessors_07

Good/Bad. При поддержке музея современного искусства PERMM, в рамках фестиваля «Белые ночи», Пермь. 2012. Фото: А Старков ©

Вы с Заборовской были неделимым творческим дуэтом в течение многих лет. Сейчас помимо того, что активно играют проекты, совместно придуманные в прошлом, не намечаете новых совместных затей? И не чувствуете ли, что не хватает второй умной головы в твоем индивидуальном зачете?

М.З.: Мы и остаемся таким безумным тандемом. Ничего не изменилось. Мы с Андрюшей ни на минуту не прекращаем совместной работы «без обеда и выходных», как в названии нашей ретроспективной выставки. У нас постоянно что-то «варится». И «Кубизм», и «Анонимус», и «Банки с коробками» («Пенсионика») — продукты нашего совместного производства. В Андрюшином Good/Bad я также принимаю участие. Я в последнее время меньше публичный человек, больше «кабинетный работник», а большую часть тяжелой и утомительной работы в плане пиара и коммуникаций вынужден брать на себя Люблинский. Андрюша у нас «фронт-мэн». Вследствие этого порой складывается впечатление, что Андрей работает «соло», хотя большинство работ мы подписываем «Pprofessors», а это два человека.

Детей привлекаете к активному творческому процессу? Младшее поколение помогает родителям?

А.Л.: Да, конечно, мы с детьми вместе орудуем в основном на улице, недавно разрисовали из баллончиков какую-то будку, ну и разумеется, совместно расклеиваем гигантские изображения все тех же банок и коробок, хотя детям пока достаточно сложно объяснить, что же такое вандализм и что за это бывает.

М.З.: Моя дочка проявляет в свои три года способности, связанные с конструированием, изменением функций и усовершенствованием обычных предметов. Не исключаю, что она захочет продолжить творческую династию.

pprofessors_10

Марфа и Анфиса Люблинские